image (5kb) Николай М.Амосов. Голоса времен.(5kb)

  Биография
  Сугубо личное
  E-mail
  Книги


ГОЛОСА ВРЕМЕН

Вместо предисловия.
Глава первая. Родня. Мама.
Глава вторая. Детство, отрочество, юность.
Глава третья. Архангельск. 1932-39 гг.

1. 1932-35 гг. Проводы. Дорога. Сменный механик. Общежитие. ИТР - столовая.
2. 1932-35 гг. Станция.- Смена. Обязанности. Авария. Работа.
3. 1932-35 гг. Быт. Именины. Сравнения.
4. 1932-35 гг. Первая зима. Болезнь мамы. Любовь. Дядя Павел.
5. 1934 г. Заочный институт. Отпуск. Авантюра с университетом. Похороны мамы.
6. 1934-35 гг. Учеба в заочном институте. Увольнение. Мединститут.
7. 1935-36 гг. Мединститут. Экзамены. Общежитие. Борис. Финансы. Два курса за год
8. 1937 г. Профессор Лашкарев. "Другая физика". Квартира.
9. 1937-38 гг. Проект. Процессы. Арест дяди Павла. Сталинская конституция. Выборы.
10. 1939 г. Вербовка в моряки. Институт окончен. Аспирантура. Пакт с Гитлером. Война.
11. 1939-40 гг. Война с финнами. Защита диплома. Клиники Алферова, Цимхеса.
12. 1940-41 гг. Расставание. Череповец, хирургия. Стасов. Операции. Смольская Л.Я. Наука.
13. 1940-41 гг. Комиссия от военкомата. Симуляция - белый билет. Поездка в Киев

Глава четвертая. Война
Глава пятая. Москва. Брянск.
Глава шестая. Киев.

Сноски и сокращения
Ваше мнение

 
Українська      English

ГОЛОСА ВРЕМЁН.

(электронный вариант)
Н.М.АМОСОВ
01.01.2001

Глава третья. Архангельск. 1932-39 гг. (Продолжение)

8. 1937 г. Профессор Лашкарев. "Другая физика". Квартира.


В ту первую зиму я познакомился с Вадимом Евгеньевичем Лашкаревым. Его сослали в 1935 г. из Ленинграда, от академика Иоффе, будто бы за спиритизм. Возможно, так и было, "врага народа" упекли бы в лагерь. А тут - даже на кафедру, к молодому поколению, допустили. И две комнаты выделили.

Пошел к нему сдавать физику без подготовки и получил "четыре", стыдно для меня, просил о пересдаче. Тогда же начал мудрить с искусственным сердцем. Выдумка ерундовая, но идея логичная. Теперь на принципе такого насоса создали протезы сердца, некоторые работают уже по несколько месяцев, пока донора для пересадки подбирают. Чертеж показал Вадиму Евгеньевичу, он одобрил и пятерку в зачетку написал не спрашивая.

Сердца я не сделал, но знакомство состоялось. И след - на всю жизнь.

Летом его жена уехала, остался один ("невыездной"), скучал наверное и пригласил зайти, "попить чаю". Пришел, потом еще и еще. До утра просиживал.

Вадим Евгеньевич открыл мне мир "чудес": спиритизм, телепатия, телекинез, левитация, полтегрейст, йога. Советское воспитание и жестокая цензура скрыли от меня все эти вещи, давно известные культурным людям. Сам он участвовал во многих сеансах и верил абсолютно.

После Вадима Евгеньевича я интересуюсь этим всю жизнь. Но доказательств истинности так и не получил. Много раз в Отдел кибернетики приглашали "экстрасенсов" - ни разу они не показали того, чего обещали. Но и совсем отвергнуть не могу: очень уж много свидетелей и публикаций. Понять тоже не могу. Вадим Евгеньевич называл это "другая физика". В Киеве мы с ним встречались снова, но прежней близости уже не было. Во все эти "феномены" он продолжал верить.

Итак, пошел второй год учения, сразу на третьем курсе.

Каникулы прожили вместе, понравилось. Поэтому нашли квартиру в деревне, по дороге на завод, за три километра, платили 50 р. Хорошая комната, с мебелью, с видом на реку Кузнечиху. Только далеко и дорого.

На саночках по первому льду перевезли вещички и зажили по-новому. Пищу готовили по очереди. Концентрат "Суп-пюре гороховый" и немного мяса, кастрюля на три дня. Обедали вечером.

На третьем курсе началась настоящая медицина: клиники, больные. Нагрузка совсем пустяковая. Ходил в дирекцию, просился еще раз перепрыгнуть через курс, не стали слушать:

- Нужно видеть много больных.

Может быть и логично, но тогда жалел.


9. 1937-38 г. Проект. Процессы. Арест дяди Павла. Сталинская конституция. Выборы.


Заскучал от недогрузки. И сделал ложный шаг: восстановился в заочном институте. (Годом раньше был исключен за невыполнение заданий.) Не стоило этого делать, увлекло совсем в сторону, потребовало массу времени. Лучше бы занялся наукой у Вадима Евгеньевича.

Моя техническая специальность называлась "паросиловые установки для электростанций". Дело знакомое. Мог бы институт закончить без большого труда. Но... увлекла новая идея: спроектировать огромный аэроплан с паровым котлом и турбиной. Он забрал больше времени, чем сам институт или, к примеру - диссертация.

Теперь все время отдавалось технике, а точнее - проекту. Медицина изучалась между делом. Я нормально посещал занятия, но на лекциях считал на линейке свои проекты, слушая одним ухом. Сессию сдавал досрочно, потом ехал в Москву, в заочный. Кроме того, подрабатывал преподаванием в фельдшерской школе. Научился говорить, в будущем помогло.

Но самая беда - это "проект". Сколько пришлось перечитать, передумать, сколько сделать ложных расчетов. Понадобилось учить не только теплотехнику, но и аэродинамику. Теперь, когда вспоминаю, удивляюсь, как потерял чувство реальности. Я же всерьез рассчитывал спроектировать самолет, "который полетит". А ведь был уже неудачный опыт с машиной для укладки досок. Но не будем жалеть тех трудов. Они дали хорошую тренировку для мозга.

Весной 1937-го года нам с Галей дали комнату в общежитии на улице Карла Маркса. Там и прожили до самого развода в 1940 году.

Еще на третьем курсе семейная жизнь дала первую трещину. Сначала я приревновал без должных оснований, потом сам стал захаживать к нашей старосте, Лёле Гром. И тоже - вполне невинно.

Внешне мы жили очень мирно. За все время брака была одна большая ссора. Как всегда в таких случаях - винят партнера. Не помню даже повода для громких слов, Галя замахнулась утюгом и тогда произошло ужасное: я ее ударил ладонью, по спине. Одумался моментально. "Что ты сделал!" Стыдное ощущение в ладони чувствую даже теперь. Оно и уберегло от повторения на всю жизнь.

События того времени: процессы врагов народа (Бухарин, Рыков) и выборы в Верховный Совет.

О как возмущали эти судебные спектакли на кремлевской сцене! Чтобы пасть так низко героям революционерам! Тем и другим - обвинителям - то есть Сталину, и жертвам бичующим себя. Мы с Борисом не верили ни одному слову. Только спрашивали - как это возможно? Пытки? Но процессы - публичные - объяви, пожалуйся! Лион Фейхтвангер, ("Москва 1937") свидетельствовал: "отлично выглядели, никаких следов избиений". Вера в коммунистов окончательно рухнула. Всю жизнь носил в душе эту занозу антипатии и презрения. Нет, Амосов - будем точны: кроме короткого периода 42-го года вовремя разгрома немцев под Москвой. Но даже тогда не славословил Сталину и коммунистам. Ничего не подписывал когда клеймили академиков и писателей, не выступал на собраниях.

Но ведь молчал, Амосов? Против - только на кухнях. К диссидентам - не примкнул. Так, что - давай не будем.

Нет, не будем. Объяснение? Рассудочность: рано научился оценивать человеческую природу, рассчитывать "за и против", шансы на успех движений, сомнительность идей.

Впрочем, не стану оправдываться:

"Трусоват был Ваня бедный!"

Не настолько чтобы предавать, но достаточно, чтобы не бросаться в драку. Всегда жалко было потерять любимую работу. Полезность ее для людей не вызывала сомнений. Впрочем, и эти слова - не для героев.

Закроем эту тему. Пока закроем.

В том же 1937-м, в июне во время экзаменов в Москве получил телеграмму из Горького, от Маруси: "Приезжай немедленно". Тут же поехал, в полном неведении.

Приезжаю и узнаю: дядю Павла арестовали. Два дня назад.

Вот оно: настигло и нас. Прожил в Горьком два дня. Хорошая квартира, беспорядок, следы обыска.

Жалко дядю, жалко тетку, сын у них Сережа 15 лет, балованный.

И тут же мысль на задворках сознания: "За все нужно платить... То сам арестовывал, теперь - тебя..." Мне всегда казалось, что дядя - чекист гуманный, но умом-то знаю - не бывало таких! Поэтому и острой жалости не было. Или - от черствости?

Тетку, слава Богу, не тронули. Она переехала в Ярославль, к сестре и там дожила до смерти. Дядю расстреляли, а после - реабилитировали.

Надо заметить, что Архангельск тогда дешево отделался, если сравнивать, например, с Украиной и Москвой. Интеллигенцию не тронули, посадили партийную верхушку, директоров заводов.

Чуть пораньше, будто в насмешку, родилась социалистическая демократия: "царь дал манифест" - Сталинскую конституцию. В декабре 1937 были выборы в Верховный Совет. Я даже был в театре на выдвижении кандидатов. (Борис меня свел, он был в комсомольском активе).

То еще было зрелище!

Первым кандидатом везде называли товарища Сталина. Хлопали стоя - 15 минут, ей Богу не вру, замечал по часам. Ура кричали без счета раз.

Резервным кандидатом, от "союза коммунистов и беспартийных", выдвигали первого секретаря крайкома Конторина. Аплодировали недолго, "Ура" не кричали, соблюдали дистанцию.

Выбрать его не успели. Три дня спустя я видел его жену заплаканной, она была нашей студенткой. Шепоток шел в массах: "Арестовали Конторина. Враг народа".

Каюсь: большой жалости к партийным вождям не ощущал.

"Носить бы вас не переносить!". Другое дело - интеллигенция, свое - родное. Попадали, как кур во щи, в чужую кашу.

Странно, но моя ненависть к партийным боссам сочеталась с верой в социализм. В то время европейские интеллектуалы тоже попадались на эту удочку: умел втирать очки Сталин. Достаточно было прочитать выступления Анри Барбюса, Бернара Шоу и Лиона Фейхтвангера, Ромен Ролана.

Бешеная пропаганда была перед первыми выборами. Из студентов создали бригады, чтобы ходить по домам. Даже я не сумел увильнуть, дали мне двухэтажный дом, набитый жильцами под завязку (тогда всюду так было). Приказано было познакомиться с каждым избирателем, прочитать с ними "обращение": Б... р... р...! В день выборов проследить лично, чтобы каждый пошел. Не может - принести ящик домой.

Все же я наплевал на них. Один раз зашел в домовой комитет, проверил список и больше не являлся. Бригадиру врал, что хожу. Ругался.

- Ну вас туда - сюда... (как на станции говаривал. Но - увы! - теперь только шепотом.)

В день выборов, помню, 12 декабря, с самого утра уехал на завод и только вечером заявился проголосовать. Общественные начальники на меня накинулись:

- Где ты шлялся, такой - сякой, за тебя пришлось работать!

- Вот ужо - нажалуемся, со стипендии снимем!

Нет, не сняли. Последствий не было.

Много раз я потом ходил на "всенародное голосование", сначала честно опускал бюллетени, боялся НКВД, потом осмелел и вычеркивал, благо в кабину рекомендовали заходить.

Не будем преувеличивать: "Дуля в кармане".

Еще запомнился эпизод из более позднего времени, когда уже Ежова арестовали. Шел какой то пленум ЦК и был доклад Кагановича, его тогда в Киев назначили. Он назвал потрясшую меня цифру: 80% членов партии киевской организации написали доносы в НКВД. Подумать только, что сделали коммунисты с народом! Надо же было так его изнасиловать. При том, что всегда считал рядовых коммунистов, в массе своей, честнее нас, беспартийных.

В августе 1938-го были события на озере Хасан. Гитлер с японцами заключили союз. "Запахло жареным".


10. 1939 г. Вербовка в моряки. Институт окончен. Аспирантура. Пакт с Гитлером. Война.


Солдатская шинель меня чуть было не догнала. В последний год учения прибыл военврач первого ранга, моряк. Собрали мужчин двух курсов и объявили:

- В Ленинграде создается военно-морская медицинская академия. Вы архангелогородцы - моряки, вам и стать на рубежи родины!

Далее пояснил: нужно набрать слушателей на старшие курсы, срочно нужны врачи во флот. Ждать пока подоспеют первокурсники некогда. В общем - набор: всем мужчинам пройти комиссию и потом, добровольно-принудительно, одеть шинели. Год доучимся здесь, а на выпуск - в Ленинград. Стипендия - 200 р., обмундирование, бесплатный проезд и т.д.

Я чуть не плакал. Допекли таки! Прощай наука и свобода! Но другой наш народ был доволен: чем в глушь, на сельский участок - лучше в госпиталь или на корабль. Форма шикарная. Даже кортик! Назначен день медкомиссии. Хожу в унынии.

И тут меня Партия спасла. Секретарь Партбюро института Гребенникова была нашей студенткой, женщина уже в возрасте, мы ее уважали. Подошла ко мне и сказала.

- Коля, не хочешь, небось?

- Да уж, куда как рвусь!

- А ты не ходи на комиссию... Ничего не будет, ты один такой, переживут.

Я и не пошел. И пропустили. Все ребята, и мой Борис тоже, через месяц уже ходили в шикарных черных кителях и сорили деньгами. А я спасся.

С деньгами стало получше: выкраивал немного времени от проекта для преподавания и Галя поступила на работу. Противную, но выгодную, ее устроила подруга: в медсанчасть тюрьмы. Я-то возражал, но что мог предложить?

Не можешь одеть жену - молчи. Не бойся, не продам тебя.

Правда, этого я и не боялся. Только противно.

Галя с подругой Шуркой Жигиной по очереди вели приемы заключенных. Мильтон приводил и присутствовал: разговоры не допускал.

Нет, не могу сказать, что ужасы рассказывала. К избитым не вызывали. Так, обычная работа. Мне не нравилось.

- Не кривись. Медик и в тюрьме может оставаться человеком.

Все свое время я тратил на "проект". Чертежная доска не снималась со стола. Получался огромный самолетище, почти такой, как современный Ил-86, но мощности моей машины были меньше. И вообще глупости - ставить паровой котел и турбину на самолет. Досадно даже вспоминать, что так залетел.

Практическая медицина не увлекала. Ходил на занятия, хорошо учился, но без удовольствия. К примеру, видел только одни роды. Пару раз держал крючки при простых операциях. К экзаменам готовился за 2-3 дня.

Два раза в год ездил в Москву на зачеты по технике. Тоже - без труда.

Перед окончанием института директор Раппопорт (из военных врачей) предложил аспирантуру по военно-полевой хирургии на своей кафедре. Место было единственное - согласился. Так прозаически попал в хирургию.

Институт окончен. Четыре года прошли в труде и увлечениях. Получил диплом с отличием. У Гали тоже был красный диплом: ее оставили работать в городе. Отношения постепенно охлаждались. Даже не знаю - почему? Любовь прошла. Купили старенький диванчик: спим отдельно.

Лёля Гром вышла замуж. Не довел я дело до конца!

В августе 1939-го года началась моя "военно-полевая хирургия", а по существу травматология. Чистая, культурная клиника директора, тридцать коек. Больные с переломами, лежат долго. Работы мало - треп в ординаторской. За четыре месяца я научился лечить травмы. Так я считал.

В один из последних дней августа был в бане. Одеваюсь и слышу радио:

"Приезжал Риббентроп. С Германией заключен Пакт о ненападении". С него началась Вторая Мировая война. О секретном договоре "Молотов-Риббентроп", которым Европу поделили, мы узнали только при перестройке.

Меня как обухом по голове. Ну не сволочи ли наши вожди? Трепались, трепались про фашистов, а теперь повернули на 180 градусов. Да разве же можно верить Гитлеру?

Перед тем несколько недель велись вялые переговоры с Англией и Францией, чтобы заключить союз. Они будто бы упирались и не хотели пропускать наши войска через Польшу. И вообще - саботировали, пытались столкнуть нас с Германией чтобы ослабли, а потом прихлопнуть обеих: "хитрые империалисты". Сначала японцев напустили в Монголии, на Халхин-голе, не получилось, так пусть, дескать, с Гитлером подерутся.

Все это выглядело похожим на правду, советские граждане верили газетам и даже я поддался. И вдруг - такая бомба!

Обсуждать события было не с кем: Бориса и всех моряков отправили в Ленинград, Ленька Тетюев уже год как служил в армии. Осталась Галя, но она политикой мало интересовалась.

1-го сентября 1939 года немцы напали на Польшу. Будто бы в ответ на их провокацию. Наши подавали это с серьезным видом. Еще через несколько дней вступили в войну мы: "Воссоединение братских народов".

Каждый день печатались реляции: "Украинцы и белорусы радостно приветствуют Красную армию освобождающую народ от польского ига".

Так вот: была Польша - и нет. Позади уже Чехословакия, Венгрия, Австрия. Силен Гитлер! Или - нахален?

Англия и Франция объявили немцам войну, но воевать не спешили, сидели за линией Мажино. Называлось: "странная война". Много польских войск были интернированы в Союзе. Их судьбы будут долго обсуждаться пока окончательно прояснится: наши гебешники расстреляли офицеров в Хатыни. Из оставшихся во время войны создали польский легион.

Масса евреев устремились из Польши на восток, к нам. Пресса об этом помалкивала, но народ говорил. Будто - бы немцы сгоняют евреев в гетто.

Вообще чудные дела совершались: месяц назад - были фашисты, творили всякие безобразия: сажали, выселяли, конфисковали. Устраивали "хрустальную ночь". И вдруг, за один день все изменилось: вполне добропорядочные немцы.

Что оставалось советским гражданам?

Приветствовать правительство, "снявшее угрозу войны". Впрочем, хватило ума не устраивать митинги с нашим обычным "Одобрям!". Понимали, что трудно переварить дружбу с фашистами.

Несчастная Россия! Был царь, теперь Сталин.


11. 1939-40 гг. Война с финнами. Защита диплома. Клиники Алферова, Цимхеса.


В конце 1939 года началась война с Финляндией. Конечно, устроили представление: "Финны обстреляли пограничников..." Мы - ультиматум - "отодвиньте границу". Всё врут: сами напали, хотели обезопасить Ленинград, а может быть и присоединить финнов к Союзу. Иначе - зачем было объявлять о правительстве во главе с коммунистом Куусином? Но - поторопились!

Позор был, а не война. Двести миллионов против трех. Эшелон раненых, три четверти - обмороженных. Сам видел - привезли в Архангельск даже к нам в клинику попали.

Но продукты из магазинов враз исчезли и больше уже не появлялись.

В ноябре подошло время заканчивать заочный институт. Пришла бумага - ехать в Москву. Попросил отпуск на три месяца и отбыл. В качестве дипломного проекта разрешили взять мой самолет. Но консультантов предложить не могли. Специалистов по паровым установкам для авиации не существовало. "Делай на свой риск". Какой мне риск? Проект дороже. Думал - "воплотить", чудак. Поехал в Москву.

Холод в ту зиму был адский. Шла финская война. Боялся, что не успею защитить диплом, вот-вот опять догонит армия, призовут.

Общежитие института было в Реутово, тогда ездили на электричке. В комнате жили втроем, ребята хорошие, только тихоходы. Работали целыми днями. В Москве тогда было голодно - за кусочком масла в 200 гр. нужно было становиться с 6 утра.

К середине января 1940 г. проект был готов. Вместо восьми листов чертежей, что требовалось, сделано двадцать. Текст - том. Можно защищать.

И тут застопорилось. Нужны подписи консультантов, а никто не смотрел чертежи. Да я и не просил, самоуверенный. Теперь к защите не допускают.

Спасибо декану факультета, нашел все-таки. Очень крупный инженер, член коллегии Наркомтяжпрома, согласился взглянуть. С трепетом понес ему чертежи. Встретил - седой, высокий, "породистый". Квартира богатая.

- Если плохо, верну без рецензии. Позвоните через неделю.

Томительно ждал. Через неделю позвонил и я явился. Встретил теплее, значит, понравилось. Чаем напоил. Покритиковал: и то плохо и это никуда, но в целом решение оригинальное и уж "инженер вы настоящий". Расспросил о планах. Сказал, что если задумаю стать конструктором, он поможет. Я был весьма польщен, весьма.

После этого защита прошла отлично. Чертежами завесил всю стену. Дали лишние двадцать минут на доклад, оценили "отлично" и присудили диплом с отличием. Из дома мне уже написали, что военкомат интересуется.

Снес проект в Министерство авиапромышленности, правда уже не питая особых надежд. Через полгода справился: "Не пригоден". Забрал.

Вернулся домой, жду повестку. Но в начале марта война с финнами закончилась. Обкакались, больше некуда. Одеть солдат и то не смогли.

Пока был в Москве, ушел на пенсию прежний директор, и отделение травматологии вернулось в состав клиники профессора М.В. Алферова.

Трудный был шеф. Мрачный, вечно всем недовольный, держал в страхе весь персонал. Но хирург отличный - еще из земских. Оперировал все.

Помню его в большом стрессе: при травме области таза промывал мочевой пузырь через катетер раствором ртутного антисептика. Пузырь оказался порванным, яд попал в кровь, наступило отравление, почки отказали, и больной умирал на глазах всей клиники. На профессора было страшно смотреть в эти дни. Это было мое первое знакомство с роковыми хирургическими ошибками.

Выдержал в этой клинике только месяц. Ассистировал всего несколько раз, боялся, что обругает. Никогда меня не ругали за работу.

В начале апреля выпросил перевод в клинику факультетской хирургии, к профессору Д.Л.Цимхесу. Здесь была совсем другая жизнь. Больших операций мало, оперировали медленно. Резекция желудка тянулась по четыре часа, бывало, профессор от напряжения всю маску изжует. Ассистировал ему часто и даже сделал две аппендэктомии, с помощью старших, разумеется.

Но и здесь мне не нравилось. Не лежала душа к хирургии. Решил дотянуть до летних каникул и просить в Москве о переводе на физиологию.

В мире дела снова осложнялись: наши войска вошли в Прибалтику. Объяснили: дескать "нас народ хочет". Понимай - от немцев спастись. Как раз! Эстонцы и латыши спят и видят немцев, еще со времен Петра.


12. 1940-41 гг. Расставание. Череповец, хирургия. Стасов. Операции. Смольская Л.Я. Наука.


Семейные дела шли плохо. Взаимное охлаждение. Не скандалили, но разговаривали все меньше. Супружескую верность не нарушил, но хотелось. Созрело решение: разъехаться, пожить отдельно. Посмотреть: как оно? вернуть? Долгов за собой не чувствовал... Галя повзрослела и стала умнее. Найдет мужа.

1 июля я уехал из Архангельска в отпуск, но с намерением не возвращаться. Странное было чувство, когда провожала на вокзале: и воспоминания щемят и даль манит. Все мои пожитки вошли в один чемодан. Взял десяток книг по хирургии и Павлова, другие оставил Гале.

Отныне моей базой стал Ярославль: там жила тетя Наташа - жена дяди Павла с сыном Сережей, и Марусей. Пожил у них неделю и поехал в Москву - попытаться в Минздраве устроить перевод на физиологию. Четыре дня ходил по начальникам - не разрешили.

Надумал попытать счастья в родном Череповце.

Не был в городе три года, он мало изменился. Правда, значительно прибыла вода в Шексне - плотина Рыбинского моря уже давала себя знать. Рассказали: все деревни, мимо которых когда-то ездил на пароходе, были выселены, и некоторые скрылись под водой. Включая и Ольхово. Бригады плотников разобрали дома, свезли на берег, собрали в плоты, погрузили на них скарб, живность, жителей, и - вниз по Волге-реке! Места для расселения определили в Ярославской области. Туда поехал и наш дом, и все имущество. По дороге тетка Евгения потопила половину скарба и все книги - будто бы был шторм. От мамы не осталось ни одной вещицы. Больше всего жаль дневник.

В Череповце у меня были две базы: Александра Николаевна и Леня Тетюев. Он как раз вернулся из армии. Но по пути заехал в Архангельск и женился на "второй Жене" из той самой комнаты. На первой Жене уже был женат Толя Смирнов. Думалось тогда: дай Бог, чтобы их браки удержались. (Они таки да - удержались. Виделся в шестидесятых годах.)

А мне ну никак не хотелось возвращаться к Гале!

Денек у Леньки погостил и пошел устраиваться.

Череповецкая Межрайонная больница. Построена в 1930 году, два этажа: терапия, хирургия, акушерство, гинекология, рентген, лаборатория, 150 коек.

Вхожу в приемную и вспоминаю тот день семь лет назад, когда сюда занесли из саней маму. Тут ничего не изменилось.

Главный врач больницы, терапевт Стожков, предложил временно заменить уходящего в отпуск заведующего отделением и единственного хирурга Бориса Дмитриевича Стасова.

Наверное, я приукрасил себя, когда разговаривал со Стожковым. Когда вспоминаю, становится не по себе. Но была полная уверенность, что справлюсь.

Меня поселили в комнате при пищеблоке - он занимал отдельный домик. Хорошая комната, кровать с сеткой, постельное белье.

Тут же пошел знакомиться с заведующим отделения.

Не могу сказать, что он меня выучил хирургии, но несомненно - позволил выучиться самому. Именно он, а не профессора из института.

Итак: Борис Дмитриевич Стасов. Племянник того самого бородатого Владимира Васильевича Стасова. Интеллигента высшей марки. Критика, друга великих писателей. Это - раз. Два: родной брат... коммунистки Стасовой, личного секретаря В.И.Ленина. Вот какая славная родословная.

Впрочем, это ему ничего не давало. Любви начальства не замечал.

Борис Дмитриевич был хорошим земским хирургом. Лет ему тогда было 65. Когда-то поработал в клинике Федорова, участвовал в Русско-японской войне, сменил несколько провинциальных больниц. В Череповце работал 6-7 лет.

Так и вижу его сейчас: высокий, сутулый, немного кривобокий старик с седым ежиком и маленькими усиками. Очень пунктуальный! Мои истории болезни проверял и ошибки правил. Типичные старые слова употреблял, вроде "батенька", как у Чехова. Между прочим - того же Чехова, а так же Бунина, Куприна, Андреева, Горького Борис Дмитриевич встречал у дяди, когда был гимназистом и студентом.

Вот такой мне попался шеф. Но сейчас он торопился уезжать, супруга была его моложе лет на двадцать и давила: "Ехать!" Для такого случая я был просто находкой. Иначе - не отпустили бы. Я не стал хвастать, рассказал все, что имел за душой по части хирургии. Едва ли ему понравилось, что сменил три клиники и удрал из аспирантуры. Но он, только смотрел с сомнением и просил ни в коем случае не проявлять излишней активности.

- В крайнем случае вызывайте из Вологды санавиацию и отправляйте!

Хорошо, что про свою инженерию и самолет не сказал, иначе счел бы за авантюриста.

Больных в отделении было мало, лежали прооперированные, и несколько хроников. Среди них два солдата с финской войны, с инфекцией и незаживающими культями бедер. Когда вышли из палаты, БД шепнул:

- Вы им давайте морфий... Они уже привыкли, еще до нас, в военном госпитале. Безнадежные.

Познакомил с сестрами. Операционная Катенька, красивая девушка, только высоковата. В палатах дежурила старуха из "бывших".

Отличная операционная. Немецкое оборудование: автоклавы, стерилизация, дистиллятор воды. Но ничего уже не работало. Обходились переносным автоклавом и стерилизатором на примусах.

Так я стал уже не Колей, как на электростанции, а Николаем Михайловичем, заведующим хирургическим отделением на 50 коек.

Потекла новая жизнь: холостой, самостоятельный молодой мужчина. Будто бы, даже интересный. Несомненно - образованный. По тем меркам.

На первом месте стояла хирургия. Впервые учебники приобрели зримый смысл. Много читал и проверял соответствие на больных.

К сожалению, больные не шли, не доверяли молодому, образованному. Подозревал, что коллеги в поликлинике отговаривали. Там работали два старых врача, устоявшиеся на амбулаторной работе.

- Ничего, пробьемся. От экстренной хирургии не скроешься.

К счастью, никаких драматических случаев не произошло, вроде заворота кишок или прободной язвы желудка. Мог бы оскандалиться. А может и нет, все-таки видал кое-что в клинике и уж точно - знал теорию. Соперировал несколько острых аппендицитов, одну ущемленную грыжу, накладывал гипсы на переломы лодыжек и костей предплечий. Даже приняли больного с переломом бедра, и я вполне культурно наладил скелетное вытяжение. А какую вскрыл флегмону! До сих пор помню. У пожилой крестьянки гной распространялся от подмышки, через грудь и живот аж до колена: отошло литра два. Поправилась.

Но сестры после этой тетки в меня поверили.

Еще одно запомнилось: про тех двух раненых - морфинистов. Они в буквальном смысле погибали: истощены, не ходят, раны и культи гноятся, сепсис. Ничтоже сумняшеся, я запретил давать им уколы морфия и велел поднимать на костыли.

Сколько было стонов и криков! Как меня упрашивали сестры! Не поддался, жесток был. Один не выдержал, через две недели умер, а второй пошел на поправку и встречал Бориса Дмитриевича на ногах и с нормальной температурой. Месяца через три выписался уже с протезом. Такие были подвиги.

Мена приняли временно, пока отпуск в аспирантуре. Права не имели держать дольше, есть законы. Но - не уволил главврач. Ординатор давно был нужен, даже два, не могли найти, а тут сам пришел. Пренебрег Стожков законами. Впрочем, институт и министерство меня не искали.

По части быта все было о'кей, полный порядок. Сестра хозяйка и кухня меня подкармливали, я не злоупотреблял. Регулярно в гости к Леньке ходил. Тут же нашлись дружки по техникуму. Интерес к девушкам был, объекты - тоже были, из числа врачей больницы. Молодые и неженатые или разведенные. Ухаживал чуть-чуть, к настойчивости не способен, податливости не проявляли. После экстренных ночных операций - (всего лишь аппендициты!) - провожал операционную Катеньку через весь город. Нравилась, но уж очень была... как бы сказать - "чистенькая". Только для влюбления. К этому желания не было - точно. Казалось, я уже навлюблялся на всю жизнь. Остались только телесные потребности, интеллектуальные интересы и требования по части минимума морали. Да-да, оглядываюсь назад - так и было.

Гале написал пару писем. Не спрашивал: довольна ли холостой жизнью? Вдруг напишет, что "нет", "возвращайся!"? Я-то точно знал: не хочу. Она отвечала спокойными письмами. Но тоска в них проскальзывала, я делал вид, что намеки не понимаю, не уточнял.

Борис Дмитриевич приехал из отпуска в начале сентября. Сделал обход, я все рассказал, отчитался, подробно-почтительно, не высовываясь со своими успехами. Покачал головой, когда встретил в коридоре того калеку-морфиниста. Но - промолчал.

Стожков решил меня оставить: "Если не затребуют". Поэтому нашлось новое дело: преподавание в фельдшерской школе. Хирургия была уже занята Борисом Дмитриевичем, но анатомия и физиология - свободны. Я их взял с удовольствием. Во-первых - нравится учить, во-вторых - приработок. Часов оказалось очень много - почти каждый день по 4-6, начало - с 12 или с 2-х. Директор - бывший хирург Угрюмов, принял хорошо и дал комнату в здании школы, на первом этаже, с отдельным входом. Тоже - удобство, в некотором смысле. Для холостого.

Ученики, а больше - ученицы меня полюбили. Другие преподаватели, все старики, читали скучно. У меня всего было в меру: строгости и приятности. Однако - без панибратства. Дистанция.

При техникуме была столовая: проблема обедов решилась.

Еще событие с дальними последствиями: приехала новая ординатор к нам в отделение - Лидия Яковлевна - Лида. Она только что кончила институт в Ленинграде, незамужняя, моложе меня на год. Ей отдали мою комнату при кухне. Не скажу, что очень нравилась, но язычок имела острый. Знакомство, во всяком случае, состоялось и потом долго еще продолжалось, проходя через разные фазы "от и до". Однако, скажу авансом: с уважением, но без влюбленности. Чего не было, того не было.

Хирургия развивалась успешно. С приездом Бориса Дмитриевича пошли больные на плановые операции. Он оперировал хуже, чем Алферов, но лучше Цимхеса. Во всяком случае, живот и урология были представлены во всех типовых операциях. В травматологии я понимал лучше, он мне ее и передоверил полностью. Головы, кроме травм, не касались, отправляли в Вологду или в Ленинград. Я ассистировал на всех операциях Бориса Дмитриевича, пока Лида не отняла свою долю. Постепенно грыжи и аппендициты отошли ко мне, шефу они были не интересны. Потом пришлось поделиться с Лидой, а я перешел уже на более сложное: экстренные лапаротомии при "остром животе", однако - при обязательном надзоре Бориса Дмитриевича. Не доверял. И правильно делал. Ответственное отношение к жизни у меня было - от мамы, а вот знаний - маловато.

Борис Дмитриевич к смертям пациентов относился спокойно. Меня это возмущало: было желание бороться до последнего. Впрочем "незаконных", смертей от прямых ошибок не было, а погрешности в лечении осложнений после экстренных операций встречались.

Из моих больных за год работы в Череповце не умер ни один. Не потому, что я был очень умный, просто Борис Дмитриевич всех трудных брал на себя. Еще - хорошее знание анатомии. Оно спасало от того, чтобы не перерезать, чего не следует.

Еще дело: наука. Разработал (?!) "Теорию регулирующих систем организма". Не много и не мало! Тетрадки сохранились. Между прочим, из этих тетрадок через двадцать лет, в Отделе биокибернетики родилась настоящая наука, с экспериментами, статьями, книгой и диссертациями.

Вот самая суть. "Внизу" - клетки, своя специфика. Над ними - регуляторы. Четыре системы: Первая "химическая" - химия крови, действует на все клетки. Вторая - эндокринная система, гормоны, их много - универсальные и избирательные. Действует главным образом на внутренние органы. Третья - вегетативная нервная система - симпатическая и парасимпатическая. Тоже регулируют внутренние органы, но более избирательно. Четвертая - кора мозга, чувствительная и двигательная - сферы - обеспечивают связь с внешним миром. Все системы соединены прямыми и обратными связями. Рисовал схемы.


13. 1940-41 гг. Комиссия от военкомата. Симуляция - белый билет. Поездка в Киев


В октябре военкомат забрал меня членом комиссии, чтобы пересматривать военнообязанных из запаса: готовились к войне. Целый месяц ездили по сельсоветам. С утра и до вечера осматривали всех мужчин до 50 лет. Много прошло через меня "великого русского народа". Свидетельствую: не симулировали.

Еще одно пикантное и позорное дело было в ту зиму: я симулировал, чтобы освободиться от призыва. Это уж точно было мое последнее прегрешение по части морали. Опишу, как на духу, прошло почти шестьдесят лет.

Стожков был председателем окружной комиссии. Он меня и вызвал:

- Коля, жалко тебя отпускать, но деться некуда - раскопали твое личное дело по приписке, из Архангельска. Придется пройти комиссию и служить. Полгода - солдатом, а потом - как приглянешься, может возьмут в санчасть и даже в кадры.

Смолчал: чего скажешь? Только завыл, про себя:

- "У... у... у, б...и, - достали-таки..."

Не было уважения к власти, к Родине, которая ее терпит, не видел высшего смысла, чтобы доктор уборную чистил, топтался на плацу и честь отдавал старшине. Дурацкий порядок, почему я должен ему подчиняться? Война, что ли?

Спустя день Стожков вызвал снова.

- Давай я тебя к себе в отделение положу, обследуем, может найдем какую-нибудь зацепку.

Знал, что здоров, но чем черт не шутит? А у самого комбинаторика закрутилась: симулировать? При благожелательном отношении комиссии...

Положили в терапию, надели больничный костюм, завели историю болезни. На рентген: "Все чисто". Взяли кровь - хорошо. Собрать мочу... Во! Если туда добавить глюкозы... То потянет к диабету!

Так и сделал. Лида принесла порошок, доверился ей, подсыпал в баночку с мочой. Стыдно было. Но - пересилил. По расчетам должен быть приличный процент сахара, не чрезмерный, но достаточный.

Сдал баночку. Жду результат.

Что вы думаете? Чуть не погорел: лаборатория работала плохо. В анализе нашли лишь "следы сахара".

Впрочем, Стожкову этого было достаточно - ему нужен лишь предлог, чтобы меня оставить. Выписали мне белый билет: "Не годен к воинской службе"

Радости не испытал, было стыдно. Родину обманул, даже плохую.

Однако и моралистов успокою: когда через полгода началась война, в первый же день пришел в военкомат, сдал билет и просил направить на фронт.

- Я выздоровел. Могу служить.

Военком не уточнял, билет велел забрать, негодность ликвидировать. За всю военную карьеру история с белым билетом не возникала. Позорная, темнить не буду. Даже четыре ордена за войну ее не закрывают, если для себя.

Больше ничего выдающегося в тот год не было.

Была работа: учился оперировать. Сделал две резекции желудка, прооперировал язву и рак. Борис Дмитриевич сам предложил. Но - стоял надо мной и потребовал, чтобы оперировал по его методике. Я знал, что есть и лучшие, отрабатывал их на трупах, но конечно, вылезать с этими идеями не стал.

Какой был замечательный человек, это Борис Дмитриевич! Приглашал нас с Лидией Яковлевной в гости. Жена (забыл имя!) угощала, чем могла, мы ее недолюбливали. Была она у него второй, из медсестер. Очень беспокоилась, чтобы муж не умер, боялась остаться одной и в бедности. Еще было два взрослых сына от первого брака, инженеры, на хороших должностях. Гордился ими. В углу комнаты стоял дорогой радиоприемник, не пожалел старик денег, любил музыку. Пытался нас приохотить - но что мы? Рабоче-крестьянские или из мещан. Но о литературе я мог говорить вполне на равных, а может и выше. Только произношение некоторых слов Бориса Дмитриевича поправлял: я же их не на слух, а с букв усваивал. Сам чувствовал недостаток культуры, но комплекса не было. Знал, что научусь.

Борис Дмитриевич слушал западные радио по-французски, владел свободно. Кое-что рассказывал, как позорят нас западные державы за союз с Германией. Говорят, что все равно Гитлер надует Сталина.

Другие мелкие события. Лидия Яковлевна в январе ездила в Ленинград и вышла там замуж. Очень хвалила мужа, но как-то без убежденности. Наши отношения не изменились.

Приехали на практику студентки четвертого курса из Ленинграда: "столичные штучки". С одной из них, очень красивой еврейкой, закрутил роман. Нет - романчик, очень приземленный.

Весна 1941-го года была холодная. Войну ожидали: без конца шли комиссии запасных, многих специалистов брали в армию. Слышно было, что строили укрепления на новой западной границе.

В Череповце жили скудно, но не голодали. Впрочем, не мне судить, не избалован. Город жил ожиданием большой стройки: заложен гигантский металлургический комбинат. Пока это выразилось огромным лагерем заключенных.

Ленька отгулял демобилизацию и устраивался на завод - создавать лесопильное производство.

Что еще? В Киев к Лашкареву ездил на денек, специально показать свои регулирующие системы (одобрил) и "теорию мышления" - забраковал. Сказал, что "это механицизм". Что все гораздо сложнее. Принял хорошо.

В театр ходили: своя труппа выглядела жалко, в зале холодно, народа мало, ходят в валенках. Не то, что было при НЭПе! На несколько дней приезжал балет из Ленинграда и праздник снова мелькнул. Я даже с дежурства сбегал (и получил выговор).

Это - все. Дальше пойдет - война.


Январь, 2001 г.
Николай Амосов. Голоса времен.
Back Size=1.2 k Next Size=1.2 k Глава 4